«Для массовых репрессий нет ни механизмов, ни ресурсов, ни желания».
Прогноз на 2016 год от экспертов. Часть первая

Листая прессу

Полина Рыжова, Виктория Волошина

 

Будут ли в
новом году нарастать социальные протесты, какие формы они могут принять и как
их будет разруливать власть, почему «пришли» за губернатором Сахалина и с каких
регионов может начаться трансформация экономической и политической систем
страны, обсуждают политологи Георгий Бовт и Екатерина Шульман, специалист по
регионам Наталья Зубаревич и журналист-международник Александр Баунов.

 «У нас протест
одновременно челобитная»

— Страна
заканчивает год громкой и, кажется, довольно неожиданной для власти историей
про дальнобойщиков и систему «Платон». Креативный класс митинговал, учителя и
врачи митинговали, теперь на дороги вышли дальнобойщики. Кто выйдет завтра?
Какими могут быть точки напряжения в 2016 году? Или этот протест всего лишь
случайность и он ни во что не разовьется?

Наталья
Зубаревич
(эксперт
по регионам, профессор МГУ, директор региональной программы Независимого
института социальной политики
): Протест, конечно, не случаен. Дальнобойщики
— во-первых, люди самозанятые, они не члены трудового коллектива, где старший
начальник объясняет, как себя вести. Во-вторых, на их доходы и так очень жестко
влияет кризис, а тут еще дополнительное налогообложение. В-третьих, у этих
людей практически нет альтернативной занятости, многие пришли на эту работу, особенно
в южных регионах, от безысходности. И, наконец, у всех водителей есть рации,
что позволяет им горизонтально коммуницировать.

— Тогда
почему им не идут навстречу? Этот протест не пугает власть?

Георгий Бовт (политолог, журналист):
Почему же, им идут навстречу. Штрафы снизили — причем легко, сразу в 90 раз.
Может, еще какие-то поблажки будут. Фактически сегодня благодаря сниженным
штрафам создается реальная альтернатива: ты можешь не платить за дорогу, а
заплатить штраф в пять тысяч — и ехать. Тоже побор, но разовый. Какое-то время
многие так и будут делать. А потом и к «Платону» привыкнут. То есть власть, в
принципе, разруливает эту ситуацию довольно грамотно.

Александр
Баунов
(журналист-международник,
публицист, главный редактор Carnegie.ru
): По моим представлениям, власть
выступает как дипломат не только вне собственных границ, но и внутри. И в любом
нововведении, включая «Платон», закладывает возможность отступления. Учитывая,
что у нас протест в общем всегда устроен таким образом, что он одновременно и
челобитная, так и наши дальнобойщики вышли и сказали: мы простые русские
мужики, у нас с властью общие ценности, нам не нравится тот, кто не нравится
вам, мы любим примерно то же, что любите вы. Почему же вы так с нами?

Екатерина
Шульман
(политолог,
доцент Института общественных наук РАНХиГС
): Общий грех аналитиков
представлять власть умнее, чем она есть.

Я думаю, что
легкость снижения штрафов почти в сто раз говорит, во-первых, о том, что цифра
бралась с потолка. По принципу: сколько готовы заплатить, столько и возьмем.

Не будут
готовы — мы и в сто раз меньше возьмем. Второй момент в этой легкости
отступления говорит о том, что наработана методика разруливания такого рода
точечных кейсовых протестов, которые формируются вокруг отдельных несчастий.

«Власть будет спускать проблемы вниз и вбок»

— Как вы
думаете, где еще могут возникнуть такие протесты в ближайшем будущем?

Е.Ш.: Сюжет с дальнобойщиками стал первым
признаком того, что будет, как я думаю, темой 2016 года. Уходящий год, несмотря
на обилие всяких увлекательных внутри- и внешнеполитических новостей, был с
точки зрения тенденций годом, в котором ничего особенного не произошло. Его
основным сюжетом было вползание в кризис и привыкание к новым экономическим
условиям: сокращение ресурсной базы, снижение доходов бюджета, снижение
возможностей власти по покупке лояльности как элит, так и граждан, — вот сюжет
15-го года. Пока политических последствий этой экономической тенденции еще не
случилось.

Протест
дальнобойщиков — лишь заявка на то, что в 16-м году это будет основным сюжетом.

Денег стало
меньше. Люди это осознали. Как говорит наука, знаменитый лаг между ухудшением
экономической ситуации и политическими последствиями составляет от 9 до 12
месяцев. Естественно, этот срок условный. Но понятно, что должен быть какой-то
зазор. Вот этим зазором и был 15-й год. Последствия — это 16-й год.

— И как эти
последствия будут выглядеть?

Е.Ш.: Будет ряд точечных протестов,
похожих на протест дальнобойщиков, по разным-разным поводам, не связанным между
собой. В каждом из случаев власть будет действовать так, как привыкла. Кого-то
подкупать, кого-то репрессировать, выхватывать активистов, их точечно
изолировать. Идти навстречу там, где получается идти навстречу. Но по большей
части спускать проблему вниз или вбок — на ведомственный либо региональный
уровень.

Наталья
Зубаревич перечислила отличительные качества дальнобойщиков как протестной
группы. Это привычка к кооперации, связь между собой, причем связь по рации,
независимая от сотовой связи и интернета, и самозанятость. Еще одно их важное
свойство — они в состоянии протестовать очень доходчивым для власти и общества
методом, а именно перекрытием федеральных трасс. Еще со времен протестов против
монетизации льгот мы знаем, как это хорошо действует.

В следующем
году, повторюсь, таких случаев будет больше. И каждый раз будет попытка
спустить решение проблемы на низовой уровень. На уровень губернаторов, местных
силовиков. К чему это приведет? Каждый регион будет действовать кто во что
горазд — где какие сложились нравы. Поэтому в одних местах возможна
неадекватная репрессивность, потому что губернатор там привык действовать
жестко. А в других — такие же неадекватные уступки, потому что губернатор там
может испугаться или у него нет федеральной «крыши». Вот такая будет политика —
«кто в лес, кто по дрова».

«Репрессии будут — но не такие, как в 37-м году, и не
такие, как в 39-м»

— Хорошо.
Будут стараться спускать протесты на отраслевой и региональный уровень. Но ведь
и там все меньше ресурсов на разруливание: ни денег, ни особых полномочий.
Кого-то придется, видимо, и на съедение отдать. Ждать ли нам каких-то новых
разоблачений, которые уже начались в 2015-м, новых коррупционных дел, знаковых
кадровых отставок?

Е.Ш.: Напряжение в элитах будет расти — по
той же самой причине снижения ресурсной базы. По причине невозможности
продолжать вести тот образ жизни, к которому привыкли за последние десять лет.
И одновременно невозможности приспособиться к новым условиям.

Еще один
сюжет 15-го года, который будет продолжен и усилен в 16-м, — это то, что можно
назвать внутриэлитными репрессиями, а можно — борьбой с коррупцией. Этого добра
будет больше. Потому что это наш способ политической конкуренции. Вместо
политической конкуренции, которая бывает в открытых системах, у нас имеется
межведомственная и внутриведомственная конкуренция, в основном ведомая
способами заведения уголовных дел или угрозы заведения такого рода дел.

Г.Б.: Репрессии будут — но не такие, как
в 37-м году, и не такие, как в 39-м. Вот, например, Якунин больше не
возглавляет РЖД — но он на свободе, у него ничего не отняли.

Опасно
обижать до конца, потому что это подрывает контракт. Чуть не посадили Евтушенко
— и это было бы колоссальной ошибкой. Ее вовремя исправили.

Е.Ш.: Посадили двух губернаторов, бывшего
начальника ФСИН. Но согласна, что времена наши вегетарианские в том смысле, что
для массовых репрессий нет ни механизмов, ни ресурсов, ни, главное, желания.
Говоря упрощенно, есть правящая бюрократия, которая хочет продолжать быть
властвующей и потреблять. Потреблять становится нечего — она начинает кушать
друг друга. Начинаются репрессии — выведение из состава, понижение в должности,
лишение должности и так далее. Но случаются и более плохие вещи, есть и
реальные посадки. И нет причин полагать, что в 16-м году почему-то вдруг это
все прекратится.

А.Б.: Если посмотреть, как начинались
всякие «весны» и прочие арабские и неарабские революции, то довольно часто они
начинались именно с того, что власть не хотела мараться репрессиями и говорила:
ну, вы там разберитесь на месте в вашей там Бенгази. А на месте тоже есть
конкуренция. И местное начальство должно показать, что оно контролирует
ситуацию, чтобы не впасть в немилость. А потому зачастую ведет себя жестче, чем
могло бы.

Условно
говоря, на какое-нибудь граффити отвечает разгонами, арестами, на демонстрацию
по поводу арестов отвечает расстрелами и так далее. Другое дело, что у нас,
скорее всего, так не произойдет. Но, вообще говоря, сам механизм «разберитесь
на местах», чтобы мы тут наверху не замарались, он сплошь и рядом по миру
приводил к тому, что протесты с мест поднимались именно на общенациональный
уровень.

«Это в молодости люди бунтуют. А сорокалетние тихо
ворчат»

Н.З.: Не наш случай. Да, конечно,
губернаторы разные, но всем дан сигнал, который они очень хорошо усвоили. Его
не стоит недооценивать. Если где-то что-то будет происходить не так, под
раздачу идет уже не мэр, а губернатор. Так что тревожность у них сейчас очень
повышена. И им придется ходить буквально по канату. Раньше можно было ничего не
делать. Сейчас этот номер не проходит.

К тому же
проблема нашей страны в том, что она горизонтально очень разорвана. И

то, что
происходит на Кузбассе или, допустим, в Приморском крае, никак не соотносится с
тем, как живут люди на юге или в центре.

Единственное
место, откуда хоть что-то общенациональное транслируется, — это Москва.
Горизонталей нет. Ну а разобраться с автономными проявлениями, уверяю вас,
федеральная власть в состоянии. Потому что, согласитесь, отнюдь не губернаторы
дают команду, как себя вести полиции, ФСБ, прокуратуре. Это все вертикальные
структуры. Именно они — ведущие акторы в тех ситуациях, которые могут
возникнуть. Дело губернатора — наладить какие-то переговорные процессы, если
возник конфликт. Скажем, договориться с бизнесом, что делать с заводом, который
уже генерит сплошные убытки. Организовать «липовых» делегатов от
общественности. Все это прекрасно отработано. И я не понимаю, откуда такое
ожидание резко возрастающих рисков.

— Потому что
денег в стране стало меньше. Эти отработанные методы были хороши, когда из
центра всегда могли залить деньгами любую проблему.

Н.З.: Давайте я вам цифры назову. Чтобы
ввести режим, который мы называем «общественные работы», сработавший в кризис
2009 года (завод стоит, но ты красишь забор на заводе или в парке мусор
собираешь), нужно дополнительно 50 млрд рублей. Это копейки в рамках бюджета. И
люди согласятся на эти несчастные пять тысяч в месяц, потому что это лучше, чем
ничего. Чтобы доплатить пособие по безработице, нужно около 45 млрд рублей.
Поэтому для снижения того, что мы называем индустриальным протестом, денег
хватит всегда.

К тому же,
что делает наше население? Доходы упали на минус 5%, а потребление, розничная
торговля — на минус 10%. Народ с запасом адаптировался к тому, что жить стало
хуже, отладил новую модель потребления, и вот в этом капсулированном состоянии
и промышленность, и люди в общем-то могут жить дальше.

Человек,
который на кухне матерится, что у него опять отняли надбавку к зарплате, — он
недовольный. Но он протестовать не пойдет.

— Так только
у нас в стране происходит, только наши люди такие терпеливые?

Г.Б.: В России сейчас средний возраст
населения около 40 лет. Во всех странах «арабской весны» он — около 20. Вот вам
и ответ. В молодости люди бунтуют. А сорокалетние сидят себе тихо, ворчат на
лавочках. И пиво пьют.

Е.Ш.: Как-то рано вы сорокалетних на
лавочку усадили… Скорее демографический фактор будет влиять на формы протеста.
Они будут не насильственными, а легалистскими. То, что мы видели, например, в
конце 2011-го — начале 2012-го года. Протест против нарушения закона. То есть
не хлеб съедим, а булочные сожжем, не раздайте нам всем по 100 рублей, не
президента долой, а соблюдайте нашу Конституцию.

— Извините,
но сегодня даже за вполне законный одиночный пикет уже в тюрьму сажают.

Е.Ш.: Думаю, мы увидим оживление тех
форм, которые сегодня кажутся нам имитационными и формальными. Поскольку люди
40+ не хотят быть революционерами, но при этом хотят более осмысленной
государственной политики и учета своих интересов, они будут пытаться
пользоваться теми немногочисленными легальными инструментами, которые у них
есть. Вроде наблюдения на выборах, участия в каких-то публичных слушаниях,
которые сегодня кажутся абсолютной формальностью…

Г.Б.: Постойте, их сейчас тоже отменяют,
потому что неожиданно они перестали быть формальностью…

Е.Ш.: Именно.

Даже когда
люди приходят в какую-то «потемкинскую деревню», которая была устроена властью
как демократический фасад, — эта деревня оживает.

После этого
ее приходится запрещать и строить следующую «потемкинскую деревню» — еще более
имитационную, чем предыдущая. Но и туда тоже приходят люди, потому что им нужен
хоть какой-то инструментарий. Я думаю, что идея: давайте ни в чем не
участвовать, потому что это все фи, бяка, грязные игры, разводки и что-то там
еще, — может потерять актуальность и смениться какой-то другой тенденцией.

«В 2016-м может прилететь и за нынешнее, и за прошлое»

— Могут ли
относительно успешные регионы стать новыми точками роста?

Н.З.: Давайте для начала их назовем,
чтобы все было понятно. Если брать доходы бюджета, у нас всего семь богатых
регионов на всю страну. Это Москва — раз. Лет шесть-семь назад подтянувшийся к
ней Санкт-Петербург — два. Остальные пять называются нефтегаз: Ямало-Ненецкий,
Ханты-Мансийский, Тюменская область, Ненецкий автономный округ. И «царь»
последних двух лет — Сахалин. То, как сейчас живет Сахалин в расчете на душу
населения, не живет никто.

Е.Ш.: Так вот почему именно за их
губернатором пришли неожиданно…

Н.З.: Доходы бюджета Сахалина за девять
месяцев этого года — 200 млрд на 500 тысяч населения. И сейчас там «правильный»
человек сидит, который из бюджета Сахалина финансирует все федеральные программы
на территории Курильских островов и всячески помогает Дальневосточному
федеральному округу. А до этого сидел «неправильный», который делиться не
хотел… Но представить себе Сахалин драйвером российского развития и
модернизации я не могу даже под очень сильным наркозом.

— С учетом
падения нефтяных цен драйверов получается два: Москва и Питер.

Н.З.: У Москвы доходы росли очень
умеренно последние годы. Москва феерически рубит социальные расходы (я буду
говорить об этом на всех углах) и вкладывает деньги в инфраструктуру.

Но мне
кажется, власти немного ошиблись в пропорциях. Потому что явного улучшения для
бесчисленного стада автомобилистов не заметно, а ухудшение в сфере
здравоохранения и образования видят все.

Но даже в
этом феноменальном городе, концентрирующем бóльшую часть энергетики страны,
«съели» и объединение школ под лозунгом «не должно быть элитных учебных
заведений» (при том что вопрос не в элитности, а в качестве). «Съели» и
кампанию сокращения учреждений здравоохранения, которую все регионы растянули
на пять лет, а Москва ударными темпами сделала за год. И это означает для меня
большое разочарование в социальном капитале москвичей, которые не возмутились,
когда, на мой взгляд, затрагивались их сущностные проблемы.

Е.Ш.: Эти реформы происходили тогда,
когда людей еще не ударило снижением уровня жизни. Когда протестного потенциала
еще не наросло. А в 16-м году может прилететь и за нынешнее, и за прошлое.

Г.Б.: Сомневаюсь. Люди не могут
договориться между собой, даже когда к ним во двор приходят и ставят шлагбаум,
чтобы они там не парковали машины. Даже в этом случае они не способны с
соседями договориться о том, чтобы организовать хоть какой-то отпор.

А.Б.: Я свидетельствую об обратном. Люди
немедленно договорились о том, чтобы целые кварталы огородить шлагбаумами, тут
же создали потребкооперативные товарищества, тут же обратились куда надо, тут
же нашлись дворовые лидеры, тут же все это заработало в течение месяца — у меня
лично в квартале на Новослободской.

Н.З.: Давайте я вас помирю. Первое суждение,
что исходно социальный капитал очень низкий. Второе суждение — что он может
расти, и он растет. Так это ж прекрасно.

Е.Ш.: Это как раз то, что я называю
легалистским протестом. Любое совместное действие — на самом деле политическое,
даже если люди не воспринимают это как политику.

Н.З.: В любом случае, раньше или позже,
первой начнут трансформироваться Москва с Петербургом. Под прессом медленнее.
При смягчении пресса быстрее. Следующий уровень — города-миллионники. Там
меньше ресурсов — и человеческого капитала, и финансовых возможностей, но
процесс и там пойдет: тем быстрее, чем быстрее он начнется в столицах. Третий
сюжет — индустриальные города, там совершенно другая схема.

Пока заводы
худо-бедно работают, пока зарплата маленькая, но есть — все будет тихо.

И, кстати,
не надо пугать людей, как это модно сегодня среди оппозиции, высокой
безработицей. Потому что в России сложился невероятный консенсус (такого нет ни
в одной стране мира) власти, бизнеса и населения. Все эти три главных актора
готовы играть в одну игру, которая называется «неполная занятость». Что очень
демпфирует риски кризисного периода. Власть счастлива — протестов нет. Бизнесу
без разницы, каким образом срезать издержки: либо увольнять, либо снижать
зарплату. Население не возмущается: я же типа работаю, еще потерплю. И этот
консенсус — серьезный запас прочности системы.

Где то самое
«дно» российской экономики, оттолкнувшись от которого, страна начнет всплывать,
почему ни большой войны, ни серьезных потрясений в стране не будет и какие
сюрпризы могут ожидать нас на парламентских выборах 2016 года, читайте в
понедельник — во второй и заключительной части нашей дискуссии.

 

Источник: ГАЗЕТА.РУ

Поделиться ссылкой:
0

Добавить комментарий